» » Неподалеку от Большого..

Неподалеку от Большого..

Неподалеку от Большого..
Я захлопнула тяжелую дверь подъезда и очутилась на улице Горького, прямо под мемориальной доской с именем человека, в доме которого я только что пила чай под расчудесные разговоры. Вернее, его самого не было дома. Он ушел... куда-то... и тоже цвела сирень — 27 лет назад. А в доме его портрет, его рояль и два самых близких ему человека — жена и сын. И в лице сына узнавались вот эти черты, высеченные на мраморной доске. Александр Шамильевич Мелик-Пашаев, знаменитый дирижер Большого. До самого театра отсюда можно и пешком, всего минут десять. Часто ли нам с вами удается войти в заветный зал?

А для них это был и храм, и дом. Для них — потому что с середины двадцатых до конца пятидесятых годов на этой сцене, то в обличий Царь-Девицы в «Коньке-горбунке», то Сванильдой в «Коппелии», то Лизой в
«Тщетной предосторожности», то кокетливой кошечкой в «Спящей красавице», то... Да кем только ни танцевала, играла, жила, перевоплощаясь, балерина Минна Шмелькина.

Большой театр их и познакомил, и обручил. И большая часть жизни — в нем и ему отдана.

Седая головка, старенькая уютная кофточка, глаза, в которых — ясная жизнь духа. Она похожа на драгоценную жемчужину в простом и идущем к ней обрамлении.

Сын, Александр Александрович Мелик-Пашаев, — педагог, психолог и художник. В одной из комнат — его мастерская. У него глубокие, добрые и мудрые картины — как глаза его матери. Горы, свет, лица. Но пересказывать живопись невозможно. Мне бы хотелось, чтобы вы их увидели. И вы, и другие. Как-то я спросила Александра Александровича, почему никогда не встречала его работ на выставках. «Ну почему,—рассудительно прогудел он мне в ответ, — иногда выставляю. Вот недавно предлагали. Но я что-то не собрался». У него другие заботы.

Над роялем на стене — отреставрированная грамота за окончание Минной Шмелькиной первого класса гимназии. А на двери — красочный план: что где на даче посажено. Мама сама не скоро зуда попадет, а ведь это сад, выращенный ею на радость мужу и сыну.

Когда я спросила Соломоновну о ее родителях, она сказала: «Папа был меховщиком. А мама была — мама». Вот и сама Минна Соломоновна большую часть жизни была просто женой и просто мамой.

«Алик! — зовет она на помощь, запамятовав какую-то фамилию: «Как его звали, ну этого...» И теперь уже он, как терпеливый родитель, уговаривает: «А ты вспомни, где его видела, когда?» Она принимается рассказывать, и потерянная было фамилия всплывает.

Наверное, так же они писали воспоминания, которые теперь у меня на столе, незаконченная, но уже довольно толстая рукопись. Только терпеливое и любовное внимание собеседника могло так размотать спутанный клубок человеческих воспоминаний, соединяя, где оборвано, распутывая узелки, отыскивая концы,

Так однажды был записан и рассказ о семи «летах», проведенных на даче в Красково — с 1918 года начиная.

У нас эта цифра сразу вызывает представление о штормах и бурях. А Соломоновна говорит сыну: «Совсем другая жизнь была, Алю ша. Был какой-то покой».